сирокко и вереск
Inside and Up | Умирая, сжимал в руке самое дорогое: флейту и запас дров
Ладно, что тут у нас.

Я зажигаю третью адвентовскую свечу, вынимаю из духовки еще противень имбирных печенек, аккурано выстругиваю на руках старшую палочку для ребенека, даю оленю глаза, завариваю себе ройбуш.

Параллельно с традиционным зимним Хегом (на этот раз перечитываю "Детей смотрителей слонов", но уже скучаю по любимой "Тишине") и Кузанским (вдруг скучаю про Ники Каллен, кстати) читаю по совету Поля "Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме" Ардент. Читаю понемногу, в основном в транспорте или просто на ходу, думаю и осознаю много. Кроме прочего - этот вечный, бесконечный вопрос "а как бы ты поступил на их месте?". Вопрос, перед которым я стою, сколько себя помню. Как бы ты поступал в блокадном Ленинграде? Как бы ты поступал в немецкой оккупации? Как бы ты поступал в тридцатые годы? На сколько бы хватило твоей стойкости?
Всегда очень страшный вопрос, который был для меня всегда личным мерилом человечности. Допустимого и недопустимого. И, думая об этих предельных условиях, всегда на самом деле знаешь, что можно быть только неумолимо честным с собой и бесконечно тренировать собственную честь в самых маленьких мелочах, потому что в каждой, самой крошечной трещине в этом стекле совести - потенциал окончательного слома.
Соответствовать собственным меркам почти невозможно. Но всегда можно стараться.

Здесь тот же вопрос в других декорациях. Как бы ты поступил тогда, "когда самоубийство честнее всего", - привет, простите, Шевчуку, который всегда в моем сердце. И где границы ценностей.

Всегда любила диалог Платона про ночь перед казнью Сократа.

Я так мал и необязателен, я так мало делаю и, наверное, так много могу, как каждая из тварей Твоих, как мне справиться со всем этим?

Когда-то я временами мысленно разговаривала с моим строгим крылатым с мечом.
Теперь почти овеществленное чувство, что ты, хм, не то что не на своем месте, но валяешься где-то у подножия того зиккурата, который весь - твое место, неизбывно глядит прямо в глаза почти всегда без всяких разговоров.

Я зажигаю третью адвентовскую свечу, включаю на повтор A song for a stormy night - когда-то в одну зиму каждый вечер я засыпала под нее, думая о северном море, тяжелой работе, высоких ледяных волнах, маяках и штормах.
Мне всегда так хорошо от этих мыслей.
Вопрос, "кто я на самом деле?" так же неумолимо стоит передо мной всегда, но последняя неделя адвента - одно из лучших времен для него.